Эпоха в лицах: Александра Толстая

Эпоха в лицах: Александра Толстая

ОАО «Щучинский маслосырзавод» 
представляет статью из цикла «Эпоха в лицах».
«Надо мной склонилось толстое красное лицо со вздернутым носом. Лицо улыбалось. И это раздражало меня. Болела рана. Я лежала в Минском госпитале, мне только что делали операцию. В голове было мутно от очень высокой температуры. Но болезнь не волновала меня. Революция? Что будет? Чему сестра радуется? Сверкают белые ровные зубы, смеются маленькие серенькие глазки, утопающие  в складках полного лица. Почему ей так весело? Мой любимый доктор, пожилой благообразный еврей, вошел в комнату, сел у кровати и взял мой пульс. «Скажите, доктор, как дела?» – «Хорошо, рана скоро заживет. Высокая температура от малярии». – «Я не об этом... Я о революции, что происходит? Есть ли какие-нибудь перемены?» «Да, великий князь Михаил Александрович отрекся от престола». – «Боже мой! Значит... Пропала Россия...».  – «Да, пропала», – печально повторил доктор и вышел из комнаты. Сестра продолжала глупо улыбаться».
..Александра родилась в год страшной депрессии, охватившей ее отца. Ничто не радовало его. Все было в тягость. В ночь с 17 на 18 июня 1884 года Лев Толстой, взяв котомку, решил покинуть усадьбу насовсем. Но на полдороге повернул обратно. На свет должен был родиться его 12-й ребенок. Ему было тогда неведомо, что именно эта девочка, самый нежеланный ребенок в их семье, займет наиболее полное место в его жизни, заменит ему многих, если не всех. Эта девочка станет, как и он, личностью масштабной, деятельной, внутренне свободной, отказавшейся жить во лжи, натурой бунтарской.
Александра станет продолжательницей дела своего отца. Но верна она будет его творчеству, а не бесплодным нравоучениям. Толстой, написав десяток гениальных книг мирового масштаба, создал затем бесплодное нравственное учение, отрекся от своих произведений и умер на заброшенной железнодорожной станции, уйдя из семьи и не решив ни одну из мучивших его проблем. Он создал в Ясной Поляне школу для крестьянских детей, сам преподавал в ней, восхищался умом и непосредственностью своих учеников, внушал им благородные нравственные принципы, многие из его воспитанников стали потом «народниками», прожили жизнь надломленными людьми и очень редко поминали своего благодетеля добрым словом. А его дочь воочию увидела и ощутила то, что с такой неистовостью звал в Россию ее отец.
На фронте
Четыре года после смерти отца были для Толстой самыми трудными. Пустота, возникшая после ухода не просто друга, а единомышленника, не заполнялась. Война дала ей новые силы. На фронт уходили ее племянники, рабочие. У Толстой были забраны все ее породистые лошади. Жизнь теряла всякий смысл. Она пошла на фронт. Работа в тылу Александру не удовлетворяла. Председатель Всероссийского земского совета князь Львов пытался отговорить, ссылаясь на ее непрактичность. Он напомнил Толстой, как она сдала в аренду свой яблоневый сад в Туле, а арендатор сильно надул ее. Толстая обиделась. Бизнесом заниматься она не умела, это факт, но при чем тут фронт? В конце концов, ее назначили уполномоченной Земского союза на Северо-Западный фронт.
Вначале работа была несложной. Раненых привозили в Белосток, где их перевязывали и эвакуировали дальше. Так и мотались туда-назад. Редкий отпуск в Москве, короткая командировка на Кавказский фронт – и снова обратно.
С родными Толстая виделась редко, в основном встречи проходили в Минске. Александра приезжала туда как уполномоченный cоюза. Встречи проходили на улице Захарьевской (ныне угол проспекта Независимости и улицы Коммунистической, в том же самом районе, в котором проходил I съезд РСДРП). Основным местом дислокации санитарного поезда, начальником которого в то время была Толстая, стала станция Залесье на линии обороны русских войск под Сморгонью. В бывшей усадьбе Михаила Огинского был размещен госпиталь, начальником которого была Александра Львовна. 
Однажды, задержавшись в Минске, под вечер она возвращалась обратно на автомобиле. Дорогу перебежала кошка, на душе стало не по себе. Когда подъехали к палаткам, стало ясно: что-то случилось. Несколько санитаров были убиты. Ее крошечный фанерный домик оказался прострелен насквозь. Если бы уполномоченный Вырубов не задержал ее в Минске, ее бы убили. Это была судьба.
Ее развернутый фронтовой госпиталь на 400 человек состоял из трех летучек. Вторая и третья находились далеко от передовых позиций. Толстая, как правило, все время проводила на первой. Было ясно, что готовится большое наступление. В два часа ночи 31 мая 1915 года часовые заметили, что одиночные немецкие снаряды, разрываясь, выпускают желтый дымок. Он медленно расстилался по лощине, от него шел запах хлора. Через полчаса кто-то из солдат заметил: «Пахнет вишней». В тот день под Сморгонью в братской могиле похоронили 1200 человек. Это была первая газовая атака со стороны немецких войск на Восточном фронте. 
Спустя сутки приехавший в войска генерал-адъютант государя князь Юсупов наградил Александру Толстую Георгиевским крестом II степени. Всю жизнь она будет помнить эту газовую атаку. И всю жизнь она всем своим существом будет помнить то чувство беспомощности, которое испытала в начале лета 1915-го.
Толстая была всегда слишком аполитична. Чувство патриотизма не позволяло ей видеть очевидное — страна находилась на распутье. Не видела и того, что в обществе уполномоченных в Минске на Захарьевской, 63 всегда тихо и неприметно присутствовал один из его членов. В свой близкий круг, несмотря на его почтительность практически ко всем, его не принимали. Ей казалось, что у него не было лица, не было характера и силы. Как же наивна она была! Пройдет совсем немного времени, и человека, которого она презирала и не видела в упор, назначат военным комиссаром. И до конца дней он будет одним из виднейших деятелей большевистской революции. Это был Михаил Фрунзе.
Человек не своего времени
Увы, чем выше масштаб личности того или иного человека, тем меньше разбирается он в людях. Александра Львовна в этом ряду не исключение, а правило. При всей своей незаурядности она не смогла (или не захотела) увидеть скрытое – Михаил Васильевич Фрунзе был человеком, не вписывающимся в рамки своего времени. И до сегодняшнего дня в его судьбе много неясного и недоговоренного. Он – человек эпохи ее отца Льва Толстого. Слова Ленина в его статье «Лев Толстой как зеркало русской революции» о мечтательности, незрелости и мягкотелости русской интеллигенции вполне относятся и к Фрунзе. В некрологе в газете «Правда» в 1925 году ЦК ВКП(б) было написано: «Личная история товарища Фрунзе есть отражение истории нашей партии». В нем сплелись все противоречия того времени. И его личная трансформация характерна для многих представителей русской интеллигенции начала ХХ века. В революцию его привело «Кровавое воскресенье» – расстрел рабочих 9 января 1905 года. Он был ранен в руку. Марксизмом в то время в России увлекались вполне благополучные и обласканные царским режимом люди. Фрунзе в этом ряду не исключение. Но до 9 января 1905 года для студента экономического факультета Петербургского политехнического института все это было на уровне теории. Фрунзе неоднократно подвергался арестам, приговаривался к смертной казни, замененной шестилетней каторгой. В 1914 году он был освобожден из тюрьмы и отправлен на поселение в Иркутскую губернию, а в августе 1915 года выслан в Верхоянский уезд, откуда бежал. В Минске Фрунзе оказался в 1916 году под фамилией Михайлов. Он был направлен большевистской партией в действующую армию. А на второй день Февральской революции 4 марта 1917 года был назначен начальником Минской милиции. Этот день считается днем рождения белорусской милиции. В этом назначении скрывается тайна, разгадку которой мы никогда не узнаем. Он был назначен Временным правительством и первое, что сделал, разогнал всю минскую полицию и уничтожил все полицейские архивы. Он был человеком своего времени, причем человеком очень совестливым. Когда Ленин попросил его в 1920 году установить советскую власть в Хивинском и Бухарском ханствах и передать ее в руки пролетариата, он согласился. Но проблема была в другом – никакого пролетариата там не было и в помине. Речь шла о чисто военной операции по захвату южных территорий. Вооруженные отряды ханств представляли собой приличную военную силу. Михаилу Васильевичу было предложено пригласить руководителей отрядов для переговоров, во время которых их арестовать, а их отряды уничтожить. Фрунзе резко возмутился столь варварской идеей и... согласился. Он же обращался за помощью к Нестору Махно, без войск которого армия Деникина не была бы разгромлена, а после этого выполнил приказ Троцкого, и отступающих махновцев расстреливали в спину. Фрунзе рапортовал Ленину и Троцкому о разгроме войск Врангеля в Крыму и в это же самое время дал войскам Белой армии организованно погрузиться на пароходы и отплыть в эмиграцию. Он обещал оставшимся офицерам прощение и забвение военного противостояния в годы Гражданской войны, но ничего не мог поделать с решением Розалии Землячки и Бэла Куна о расстреле неэвакуированных белогвардейских офицеров. Многие считают, что эта двойственность, муки совести и понимание, что он не смог выполнить свое слово перед людьми, которым обещал безопасность и жизнь, стали причиной его болезни... 
Непонятная новая жизнь
А для Александры Львовны это время было периодом сложных раздумий. Болела рана. К этой боли добавилась тропическая лихорадка, которую она подхватила на Турецком фронте. Но голову все время сверлила одна мысль: что же будет дальше? Первое время ничего не изменилось. Солдаты продолжали сидеть в окопах, вяло перестреливаясь с немцами. Недолечившись, она снова вернулась на фронт.
Между Молодечно и Сморгонью, под Крево, был сосредоточен «кулак» против немцев. Такого боя Толстая еще не видела. Семь рядов немецких заграждений, окопы – все было сметено русским артиллерийским огнем. Немцы бежали. Но… Агитация сделала свое дело. Всем хотелось поехать на собрание и послушать выступающего Александра Керенского. «Немцы – братья», – говорил ораторствующий. От речи выступающего Толстой было не по себе.
«Неужели они верят, – думала она, – что этот человек может спасти Россию?» Речь Керенского не убедила ее. Для трижды Георгиевского кавалера, полковника Русской армии война закончилась. Но работа в обычной жизни нашлась. В 1918-м – 90-летие ее отца. Поступило предложение издать его собрание сочинений. Тем более, что по завещанию все авторские права принадлежали ей. Но новая жизнь была мало понятна Толстой.
Жизнь на Лубянке
В марте 1920-го она возвращалась в Москву из Ясной Поляны в вагоне для скота. Желание было только одно — принять ванну и выспаться. Но на дверях московской квартиры висела печать ЧК. Звонок секретарю ВЦИК Енукидзе ничего не прояснил. Он сказал лишь о том, что скоро к ней придут сотрудники ЧК и решат все вопросы. Визит чекистов закончился арестом и тюрьмой.
Толстой повезло. В то время еще соблюдались какие-то признаки законности. Да и имя арестованной не позволяло легко расправиться с ней. Жизнь на Лубянке шла своим чередом. Раз в неделю водили в баню на Цветной бульвар. Давали обмениваться письмами с друзьями. Однажды грохот артиллерийской канонады встревожил арестантов. Первое, что пришло на ум, – опять переворот. Но это горели пороховые склады на Ходынке.
…Скамейка подсудимых в суде – сплошь известные имена того времени. Человек в сложной для себя ситуации всегда остается человеком. Кто-то выдерживает испытание, кто-то ломается. Смысла отрицать виновность ни у кого не было. Все было предрешено. Даже Николая Крыленко, известного деятеля Гражданской войны, а затем прокурора советской республики, порой коробили признательные показания обвиняемых. В вину Толстой вменялось то, что она поила чаем членов Тактического центра. Ей повезло, дали всего лишь три года концентрационных лагерей.
Ее освободили в срок. Неуемная натура Толстой заставила ее пойти к Калинину с ходатайством о смягчении участи осужденных. Разговора с формальным главой правительства не получилось. «Как скоро этот полуграмотный человек, недавно вышедший из рабочей среды, усвоил психологию власть имущих», — подумала она. Но ходатайство Толстой все же было выполнено. 
Неприступность внутренней свободы
Потом была толстовская коммуна, созданная Александрой Львовной артель, работа в комитете помощи голодающим, постройка школы-памятника Льва Толстого и многое другое. Последним крупным мероприятием, в котором пришлось участвовать Толстой, был юбилей ее отца. Речь Луначарского поразила ее. На юбилей собрался цвет европейской литературы того времени. Последнее представление стало венцом всех праздничных торжеств… А через пару дней полуграмотные газетчики того времени приняли произведения Толстого, которые звучали под музыку Бетховена, за церковное пение.
После столетнего юбилея Льва Толстого нужно было принимать решение. Ситуация была неразрешима как для властей, так и для Александры Львовны. Арестовать в очередной раз, а тем более осудить дочь «зеркала русской революции» было невозможно. Гражданская война давно закончилась, и резонанс не только в мире, но и внутри страны был бы крайне негативным. Да и предъявить ей, в принципе, было нечего, нельзя же было поставить Александре Толстой в вину ее нелюбовь к советской власти. Эмиграция была неизбежной.
Но главным было не это. С ней встречались, пытались дружить и задабривать. Намекали на немыслимые материальные блага, а она ни в какую. Внутренняя свобода Александры Толстой для самых видных большевиков была гораздо более неприступной, чем линия Перекопа.
«Без шубы легко, но надо работать, чтобы согреться»
Осенью 1929 года Толстая со своей приятельницей, яснополянской учительницей русского языка, отбыла в Японию. Все говорили, что временно, но понимали, что это навсегда. «И вот мы стоим с вещами на платформе. Десять минут до отхода поезда. Вышла путаница с плацкартами, и мест в вагоне у нас нет. Плетеный коробок с французскими булками разбился, булки рассыпались, мы ловим их и запихиваем куда-то. Эти булки не простые, они дороже конфет и фруктов, с которыми в былое время провожали за границу. Они собирались неделями, урезались из пайков наших родных и друзей. Расплющилась и коробочка с пирожками. Ее принес мне брат. Надо сказать так много, но слов нет, скорей бы поезд уходил». В одном абзаце все запахи того времени...
«Человек, потерявший богатство, лишившийся привычной, удобной обстановки, испытывает то же, что человек, лишившийся теплой шубы. Без шубы ему легко, но надо работать, чтобы согреться. Нам было легко, мы ничем не были связаны. Жили, где хотели, как хотели, согревались той или иной работой, писали статьи, давали уроки и читали лекции, организовывали курсы русского языка под Токио. Но были полосы, когда работы не было и согреваться было трудно».
Решение о невозвращении на родину пришло само собой, на уровне интуиции. 3 февраля 1931 года Толстая получила телеграмму от генерального консула в Японии Подольского с требованием о срочном посещении посольства по вопросу дальнейшего пребывания за границей. На ее письмо заместителю наркома просвещения Эпштейну о продлении командировки в Японии в связи с написанием книги об отце пришел ответ. Командировку ей продляли, но обо всем остальном, точнее о требовании дать обещание, что в Яснополянской школе все будет как при Ленине, то есть не будет антирелигиозной пропаганды, ответ был уклончив: решим, когда приедете. Ответ Толстой был прост и очевиден – от возвращения на родину она воздерживается.
После двадцати месяцев пребывания в Японии ее ждала Америка. Лекции, поездки, встречи – везде она была нарасхват. Но при этом оставалась сама собой, говорила то, что думала. В одну из поездок ее пригласили на заседание, посвященное Лиге наций. Просили сказать несколько слов. И что же Толстая? Она с присущей ей откровенностью заявила, что не верит во влияние этой организации на ход мировых событий, так как все ее члены, одной рукой голосуя за мир, другой усиленно вооружаются и готовятся к войне. «Вежливое американское молчание было мне ответом, но моя карьера среди американских либеральных кругов раз и навсегда была загублена». А все просьбы о встрече с новым президентом США Рузвельтом, чтобы высказать ему свою позицию на происходящие события, заканчивались одним и тем же ответом: президент занят.
Приезд Толстой в Америку совпал с началом великой депрессии. Жизнь была трудной, точнее сказать она была двойной. Ферма – тяжелый физический труд, а после работы на ней – лекции. На ферму заношенная старая одежда, огрубевшие руки, сильно выступающие сильные мускулы. Александре Львовне кто-то сказал, что руки надо смазывать глицерином, а на ночь надевать перчатки. Ей это сильно не нравилось, но что делать. Как выходить в свет с такими руками? Дня за три до лекций начинался уход за руками. С фермы она уезжала на чтение лекций на несколько недель. Аудитории всегда были переполнены, все интересовались Россией.
Однажды ей пришлось читать лекцию в Ричмонде, в Вирджинии. Толстая заехала к своим подругам – Наде Данилевской и Алисе Дейвис. Как-то утром они сказали, что ждут к завтраку жену президента миссис Рузвельт. Во время завтрака Александра Львовна несколько раз заводила разговор о России, но Элеонора Рузвельт все время переводила разговор на другую тему. Толстая никак не могла понять, что антикоммунизм по сути никогда не интересовал американцев, а был только прикрытием для русофобии, которая брала свое начало еще в ХVIII веке.
Толстовский фонд
В 1939 году на квартире последнего русского посла Бориса Александровича Бахметьева было созвано первое организационное собрание в составе Б.А. Бахметьева, Б.В. Сергиевского, С. В. Рахманинова, графини С.В Паниной, друга бывшего президента Гувера доктора Контова, профессора М.А Ростовцева, присяжного поверенного Гревса, Т.А. Шацфус и Александры Толстой. В память отца Александры Львовны решено было назвать комитет Толстовским фондом. Он был зарегистрирован 15 апреля 1939 года. И эти сорок лет до самой своей смерти в 1979 году были самыми плодотворными и насыщенными в жизни Александры Львовны. Именно Толстая помогла обосноваться в Америке Владимиру Набокову. Но это не помешало ему в 1942 году обрушиться на нее с беспощадной критикой в «Новом журнале», и публикация ее основных мемуаров «Предрассветный туман» оказалась прерванной.
 В СССР имя дочери Толстого было под запретом: в 1948 году в центральных газетах была развернута против нее клеветническая кампания с обвинениями в связях с ЦРУ, в шпионаже, измене Родине. Ситуация изменилась лишь в канун празднования 150-летия Толстого в 1978 году, когда Толстая получила приглашение приехать в Москву на юбилей отца. В ответ она, уже прикованная к постели, писала: «Не могу передать, как мне тяжело, что я не могу быть с вами в эти знаменательные дни, каждая минута которых нигде не забывается в моей памяти, тем более что я далеко от дорогой мне Ясной Поляны, от моей России, от близкого мне русского народа. Все мои мысли и чувства с вами. Благодарю Бога за то великое счастье, которое Он мне послал, послужить такому человеку, как мой отец, облегчить ему тяжесть последних дней. Мне тяжело, что в эти драгоценные для меня дни я не могу быть с вами, с моим народом на русской земле. Мысленно я никогда с вами не расстаюсь». 
Толстая проживет почти век — 95 лет. Ответ на вопрос о русской трагедии ХХ века она найдет у своего отца. «Власть есть совокупность всех воль масс, перенесенная выраженным или молчаливым согласием на избранных массами правителей». «Власть? Но почему же народ избрал коммунистическую власть? Думаю, что ответ один, и Толстой так на него ответил — отсутствие веры». 
УНП 500017450

Редакция газеты «Гродненская правда»